Давно он что-то об себе не напоминал, да вот, стало быть, не забыл, терпеливый он, не торопится, ему еще таких вот дураков, как я, учить не переучить, топить не перетопить.
Ну, это я сейчас так планово мыслю, в ряд пляшу, тогда, поди-ка, и мысля скакала, и тело зыбалось, и я орал что есть мочи.
И пока слышал себя, думал: "Кто блажит на реке так противно? Так одичало?" Скоро сил на крик не стало, сипеть начал молитву о спасении - тонуть-то мне совсем неохота и сдаваться, пусть и родному Анисею, нет желания, сдаваться я никем не приучен, на фронте думы о плене или о чем таком, чтоб шкуру спасти, ни разу в башку не влезало.
Не помню, как дождевичишко с телогрейкой я стянул, сапог один спинал, другим в воде за борт опрокинутой лодки цепляюсь, чтоб сорвать и его.
В тот момент мы на бакан на белый наплыли.
Один из наших шасть на крестовину.
Я ему: "Нельзя! Не можно! Крестовина за лето намокла, едва фонарь держит... " Пронесло нас.
Лодка, было огрузшая под брюхами людей, тут килем вверх приподнялась.